• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:48 

— я не болен

Последний сын Велиала
Как часто вы притворяетесь?

Разумеется, притворяются все, просто в разных масштабах и ситуациях. Никто не бывает искренним всегда. Но много ли таких, которые всегда притворяются? Притворяются, что им не плевать на всё, что есть вещи, которые для них важны? Много ли таких, которые разукрашивают себя мнениями, эмоциями, вежливостью, небезразличием?

Надев на себя цивильный костюм, они выдают нужные эмоциональные реакции, нужные слова, нужные мнения, которые пусть и отличаются часто от мнений окружающих, но всё же фальшивые.

Пишу — и становится мерзко, хотя до этого не было. Я придумал себе славное оправдание: я не лицемер, я играю.

И всё это не потому, что так проще — нет, блядь, что вы, — а потому, что это забавно. Компьютерная игра, где ты игрок и должен делать правильный выбор. Вот тут, наверное, надо сказать это. Там сделать то. Тут возмутиться. А вот там лучше пошутить и улыбнуться.

Какой ты молодец, какой ты славный, доставай дневник, по мимикрии получаешь пять с плюсом! Ты рад, рад, рад?

Конечно, блядь, я рад. Занимаюсь всей этой поеботой — а внутри себя помираю со смеху.

В истерике, блядь, помираю.


— Я не болен, — сказал полковник. — Просто в октябре я чувствую себя так, будто мои внутренности грызут дикие звери.

У меня неебически длинный октябрь.

00:32 

Всем и никому

Последний сын Велиала
Первый пост всегда даётся тяжелее остальных. Прогремело двести землетрясений, родилось десять тысяч, погибло четыре тысячи, с ума сошло, по самым скромным меркам, сто человек.

А я всё ещё не написал этот чёртов пост.

У меня весьма смутное представление о том, что будет в моей хижине, поэтому, наверное, нужно предупредить сначала о том, чего вы здесь не увидите. Здесь не будет ничего жизнеутверждающего. Не будет подробных описаний жизни, быта, увлечений. Не будет много дружелюбия и ярких эмоций. Если эти вещи вообще будут — я не большой в них мастер.

Вы вряд ли увидите здесь хорошего собеседника, вряд ли найдёте умного разностороннего человека, и уж точно здесь не будет человека, живущего ярко и на полную.

Здесь буду я. Пьющий себя, бьющий чай, а может, наоборот, и может, не чай, а, скажем, наверное, виски — небольшая, в общем-то, разница, — бродящий по городу творцов, сумасшедших и самоубийц и пытающийся причислить себя хоть к кому-то из этих трёх, устраивающий Ночи Сказок, делящийся глупыми наблюдениями и откровениями, которые, конечно же, не откровения вовсе, обожающий мир и его обитателей так, как блядский Монте-Кристо блядкого Данглара, как ёбнутый безносый психопат — ребёнка с грёбаным шрамом на своей роже.

Я бы ещё добавил, что здесь будет мат, да.

Итак, что получается. Буду я, будет мат. Заебись будет, что тут скажешь.

Заходи, народ.

18:55 

— в комнате воняет мыслями

Последний сын Велиала
Я и не заметил, как стало темнеть в пять вечера. Мерзкий период. Хочется задёрнуть шторы, выключить свет, накрыть себя подушкой и немного, возможно, задушить.

Комната прокурена так, что кажется, будто запаху и дыму не хватает места, будто они сейчас всё здесь разнесут и не оставят ни мебели, ни даже двери. Да хоть бы и стены не оставили. Чертовски хочется пить. Или, может, не хочется, а просто нужно. Нужен виски, или ром, или водка. Или метил — метил сойдёт тоже. Денег нет даже на него.

Вы слышали, что одиночки нынче пользуются уважением? Одиночки — охуенные. У них нет сильной потребности в других, им хорошо наедине с собой. Так вот. Подумал я об этом на досуге, и, знаете, хуёвый из меня одиночка.

Я бы рванул со всех ног, я бы прибежал к людям, выкинув по дороге себя, и был бы невыносимо, беспредельно, неебически счастлив.

Да только вот неувязочка: потребность, чтобы рядом не было никого, весит как две, мать их, галактики.

19:46 

— плохо умирать ночью

Последний сын Велиала
В который раз убедился, что погрузиться в обучение — отличный способ уйти от себя. Какие тараканы, какие проблемы — тут время остаётся только на сон и заварку чая.

А уж если в процессе этого самого обучения читать что-нибудь, связанное с космологией — вообще красота. Когда есть время на мысли, думается только о том, какой же ты ничтожный и маленький кусочек ничтожного и маленького куска Вселенной, в которой миллиарды галактик, в которых миллиарды звёзд. Это хорошая мысль, она мне нравится. Всё остальное ведь тоже ничтожное и маленькое. Кроме времени. Время — отличная вещь. У меня с трудом укладываются в голове объяснения о его природе, но я понимаю достаточно, чтобы осознавать охуенность времени.

Когда-то начал сильно загоняться, пытаясь понять, что во мне настоящее, а что нет. Прекратить так и не сумел, но ничего, может, получится чуть позже. Рефлексия — мерзейшая мазохизтическая штука. Ныряешь в ямку с дерьмом и полощешься в ней. Иногда кирпичики строишь — дерьмо же, ура, весело. Но чаще всё же блюёшь — много, долго и со вкусом. И время от времени умудряешься любоваться всей этой картиной. Смотрите, какой я охуенный, моя охуенность в том, что я осознаю, что хуёвый.

Думали когда-нибудь о потребности в одобрении?

Был на свете один человек, который в детстве так возненавидел свою потребность в одобрении, что стал делать всё, чтобы никто не заподозрил в нём эту постыдную потребность. И так он здорово потрудился, так долго делал всё, чтобы не получать одобрение, что появилась потребность в неодобрении. Плохо уживались в нём эти две потребности, но что делать: ни от одной из них избавиться человек не мог. Человек был маленьким и глупым.

У человека закончился чай. Надо бы заварить ещё.

20:49 

Голоса играют в карты

Последний сын Велиала
Иду я по городу, кутаясь в сопли за неимением шарфа, и думаю о том, какой же я молодец, что перестал пользоваться градусником. Не то каждый раз драматично падал бы в постель с бумагой и ручкой: завещание составлять. А так иду себе спокойно, дымлю хлеще обычного, и мне заебись: море по колено, а сопли на вкус не такие уж мерзкие.

В голове спорят между собой какие-то люди. Это не шизофрения, не слуховые галлюцинации — просто старая добрая игра. Иногда я в неё заигрываюсь, но даже тогда она не ставит под сомнение моё психическое здоровье. Не знаю, хорошо это или плохо. С одной стороны, мои мозги нужны мне работающими, с другой — я слышал, психи счастливее.

Когда у меня хорошее настроение, я прислушиваюсь к спорщикам внимательнее и воображаю, как они сидят в маленькой прокуренной комнатке, забитой всяким хламом. Спор обычно весьма бурный, иногда дело даже доходит до драки — они щедро осыпают друг друга тумаками и с пугающим удовольствием дерут друг на друге волосы, а потом, побитые и уставшие, расходятся по углам, приводя себя в порядок и бурча под нос нечто вроде "ну в жопу этих психов, несут какую-то херню".

Сегодня, впрочем, всё было тихо и спокойно. Несмотря на то, что эти мудаки не пришли к единому мнению, натворил я хуйни или нет, все они, однако, согласились, что какая-то хуйня так или иначе происходит. А затем, посмеиваясь над этой хуйнёй и злорадствуя, они принялись резаться в карты.

Ну в жопу этих психов. Несут какую-то херню.

20:05 

— слепые живут наощупь

Последний сын Велиала
В последнее время стал наблюдать за людьми чуть усерднее обычного. Едва сдерживаю себя, чтобы не поинтересоваться у этих существ, в курсе ли они, что проявления деятельности своих гормонов можно хотя бы иногда держать в себе. Зря, наверное, я это начал.

Знаете, это как какое-нибудь светское событие: оно тебе не нравится, попасть на него ты не особо хочешь, да и компания, если честно, довольно мерзкая. И вот ты туда не попадаешь. Ты ведь выше этого — великан, блядь, нашёлся, которого, блядь, просто не позвали.

Но далеко ведь не уйти, забудь свои детские мечты стать отшельником, теперь придётся бродить неподалёку и наблюдать за тем, как все веселятся. И придётся злиться. Да, ты должен был давно привыкнуть к этому, да, ты уже пробовал и пытался, да, ты знаешь, что тебе самому весело бы не было, да, чёрт подери.

А злость берёт всё равно.

Раньше я считал, что белые вороны — это те, кто не вписывается, кого не принимают. Ещё недавно таких было достаточно много, знаете. А сейчас оглядываюсь и вижу, что все белые образовали свои стайки.

Так вот. На повестке дня.

Как называть тех, кто и к ним не смог попасть?

21:52 

Не засовывайте себе жопу градусник

Последний сын Велиала
Я тут упоминал, что не пользуюсь градусником, чтобы считать, будто я в порядке. У меня эта привычка как-то сама собой сложилась, я над ней долго не думал, хотя, может, стоило бы. Потому что, если подумать, в этом же весь я.

Возможно, сто двенадцать раз будут правы те, кто скажет мне, что подобная тактика глупа. Возможно, я покиваю в ответ. "Вы правы, вы чертовски правы, дорогой сэр", — скажу, возможно, я. И даже, возможно, искренне.

Только это не помешает чему-то внутри меня засмеяться и заорать, что тактика эта неебически прекрасна, и я, блядь, в неё влюблён до тошноты и подгибающихся коленок.

Хотя иногда она даёт сбой. Например, с психологией. И идиоту ясно было, что мне туда лучше не соваться. Да я, в общем-то, и не сунулся — в профессию не полез. Не совсем же кретин. Но ведь свербило, понимаете, свербило и чесалось. Пришлось найти повод, засучить джинсы и пойти мочить ноги в воде у берега.

Совсем у берега, совсем слегка, но это всё равно, что засовывать градусники — один за другим, а иногда и штук дцать сразу — в свою жопу и в жопу всего мира.

Занятие, безусловно, увлекательнейшее и, не стану скрывать, чертовски забавное, да только — нахуя?

23:16 

— слепой идёт через площадь

Последний сын Велиала
Мне нравится печатать: мысли под равномерный стук легко вылетают из-под пальцев и покорно складываются в текст. Вся свора пиксельных букв перед глазами — делай с ними, что тебе вздумается. В стержне ручки же слова застревают и выходят оттуда шероховатые, непослушные, слишком сильно измазанные чернилами. Они разбредаются по линиям-клеткам, свешиваются с них и насмешливо гудят: попробуй, мол, разберись в этих джунглях.

А я и разбираюсь. А я и пишу. И мне это чертовски нравится. Мозоль своевольно расползается по верхней фаланге среднего пальца. Этот палец мой любимый, но я не жадный — пусть хоть весь станет мозолью. Мало что может успокаивать так, как вид тёмных чернильных букв, вылетающих из острого конца ручки или металлического пера.

Такие буквы эмоциональнее ровных экранных и намного живее их. За ними я, правда, всё равно себя не вижу — а ну и чёрт с этим. Я слишком сильно старался создать свой почерк, чтобы у меня он был.

23:58 

— бесблядьсонница

Последний сын Велиала
б е с с о н н и ц а б е с с о н н и ц а б е с с о н н и ц а

Гоните в шею тех, кто в видит в бессоннице что-то возвышенное, романтичное и томное.

Это бессильная злость и скрученные от усталости кости.

Это парочка ножей, скромно торчащих из черепа: просто потому что думать надо меньше, идиот.

Это одна из вудхаузовских тёток: я тут, и ты будешь делать, что я велю; точка.

Я начинаю мямлить и возражать, но она бросает на меня гневный взгляд и насаживает на него как кусок мяса на шампур, которым, впрочем, как раз и хочется себя проткнуть.

Да, тётушка, конечно, тётушка, как скажете, тётушка, меня не затруднит несколько ночей подряд проваляться в кровати, разглядывая потолок.

На часах почти двенадцать, говорите? Пора, говорите, спать?

Хорошо, моя дражайшая родственница, без проблем, моя уважаемая тётушка, тру-ля-ля, хо-хо-хо.

Блядь.

Броселиандский лес

главная